ГЛАВА С-8. Соотношение эстетики, религии и этики. Божественность совести

8.1. Святость соотносится с мирозданием во всей его полноте; светские же области духа – частные (т.е. оперируют с раздельными областями науки, искусства и т.д.), поэтому они не несут святости        

8.2. Нравственно-ценностная нейтральность науки

8.3. Эстетика недостаточна для продвижения духа, т.к. она «вне-моральна»; однако она   подготавливает душу к более высокому уровню восприятия, что необходимо для развития духовности

8.4. Предназначение искусства — выявить духовность, скрытую в глубине души

8.5. Эстетика и искусство не являются самоценными; однако исключительно инструментальное отношения к красоте тоже неправильно

8.6. Хотя внешне искусство не содержит святости, при «внутреннем взгляде» в нем можно ухватить путь проявления Божественности через эстетику

8.7. Поскольку человеческое творчество есть реализация потенциала космической (моральной) творящей силы, то надо предоставить ему творческую свободу, не отменяя при этом  ни заповедей Торы, ни моральных ограничений

8.8. Стремление будничного мира «стать лучше», эффективнее, полезнее, удачнее и т. п. есть проявление его внутреннего стремления к святости

8.9. Является ли статус светско-будничной морали духовно особым в рамках всей сферы «светско-будничного духа»?

8.10. Недостаточность «естественной» прагматической этики даже для решения прагматических задач, т.к. прагматическими соображениями можно оправдать все что угодно

8.11. Мораль «внутреннего Божественного начала» (=честности); ее  возможное противоречие с религией и формирование «светской этики»

8.12. «Социально-религиозная» и «прагматическая» этики стабилизируют социум; этика же «Божественной души» стремится к высшей нравственности, она  анархична и социально-конфликтна

8.13. Светско-будничная этика «внутреннего человеческо-божественного начала», стремясь к высшему моральному закону (а не к утилитарности), способна приблизиться к святости

8.14. Общество должно стремиться к реализации высших (абсолютных) целей, а не только прагматических принципов, иначе жизнь его потеряет смысл и оно развалится

8.15. «Высшая светско-будничная этика» (кантовская) есть попытка обосновать абсолютное без Божественного, поэтому она неустойчива и слабо влияет на человечество

8.16. Продвижение самого Канта к религиозному обоснованию «категорического императива» демонстрирует недостаточную обоснованность автономной этики

8.17. Требование абсолютности нравственности неизбежно ведет к тому, что ее обосновывают на трансцендентном, на  «Божественном голосе»

8.18. «Голос Бога» звучит во всех высших моральных устремлениях и «исправлениях мироздания»; без распознавания этого Голоса светская этика «увядает»

8.19. Моральному действию присуща «самотрансценденция» (т.е. выход за рамки себя), и она преодолевает не только «мелкий эгоизм», но также и узость мироздания

8.20. Нравственное чувство есть проявление в человеке Божественной сути бытия, и поэтому совесть есть стержень сближения с Богом

—————————————

[Отметим, что в иврите термин «хилони» (светский, секулярный) образован как прилагательное от «холь» — «будничное»; таким образом, слова «светский» и «будничный» являются здесь переводом одного и того же термина и должны рассматриваться как синонимы.]

8.1 Мы обсуждали выше отношение рава Кука к светскому (т.е. будничному) духу и к творчеству этого духа. Мы отмечали, что рав Кук подчеркивает различение, с ценностной точки зрения, между сферой святого и сферой будничного (хотя он и наделяет область будничного определенной ценностью). Это связано, в частности, с тем, что в отличие от единой природы святого, будничный дух разделяется на отдельные сферы: науку, философию, искусство. Эта ограниченность каждой области светской культуры (в зависимости от ее духовного содержания и типа человеческой творческой силы) приводит к ценностной нейтральности этой выделенной области внутри реальности, взятой во всей ее полноте. И даже если какая-то одна духовная сфера заявляет, что она требует для своих ценностей всеобщего значения, она все равно ограничена и стеснена посредством другой духовной сферы, которая также требует для себя того же всеобщего значения [тем самым, каждая область частная и не может быть всеобщей]. Частное же не может обладать абсолютной ценностью само по себе.

8.2  Нравственно-ценностная нейтральность светского духа особенно выделяется в сфере науки. Несмотря на то, что «вся чистая наука в целом — она действительно принадлежит к стороне света» [т.е. имеет положительное значение], все-таки в ее содержании нет собственного ценностного смысла [и поэтому, в частности, наука не может высказываться по ценностным вопросам]; любое мнение и высказывание по метафизическим и религиозным темам, представленное от имени науки, само по себе уже вне-научно.

Что же касается так называемого «научного атеизма», отрицающего реальность Божественного и выступающего при этом против религиозной веры якобы от имени науки, то он представляет собой не научный, а всего лишь «наукообразный атеизм», и является на самом деле не научным выводом, а «отступничеством [т.е. отходом от религии] по мотивам нравственным; а ведь любой образованный человек знает, что ни вопрос веры, ни вопрос познания Бога, ни вопрос святости Торы не имеют никакой связи с тем или иным состоянием технических или научных знаний. Со стороны Торы нет никаких ценностно-религиозных различий, например, между взглядами Птолемея или же Коперника, или Галилея».

Будничность науки ярко проявляется, как только становится ясным ее вне-этический характер: как с точки зрения методов и целей исследований, так и в связи с отсутствием влияния науки на нравственность личности, занимающейся ею.

8.3 Такая же вне-моральность характеризует и сферу эстетики, которая является наиболее явным выражением творческих сил народов мира. Отношение Рава к художественному творчеству очень сложно и многогранно, и оно находит свое выражение на различных уровнях. Простое основание этого отношения состоит в традиционном противопоставлении между, с одной стороны, эстетикой, лишенной нравственных требований, а с другой стороны, Торой Израиля, которая в святости своей стремится внедрить нравственность действия во все сферы жизни. «И мы не таковы, как многие народы, которые принимают внешние тени за идеалы жизни, но только при этом их красота, которая порой очаровывает их, не приносит плодов, а остается слабым беспомощным призраком. Эту красоту можно только выставлять напоказ и хвалиться ее внешними качествами». (В этом вопросе можно видеть связь позиции рава Кука с позицией р. Йеhуды Галеви.)

Однако, с другой стороны, рав Кук утверждает, что проявления красоты в природе и в произведениях искусства обогащают жизнь души и обучают ее впитывать дар святости. «Увеличение эстетического чувства в человеке подготавливает пути для восприятия высшего горнего света, высшего духовного сокровища, которое непрерывно струится и жаждет распространиться, чтобы наполнить собой любое пространство, готовое для его принятия». Таким образом, развитие эстетического чувства является положительным действием, даже если оно осуществляется с помощью современных литературных произведений, зачастую далеких от религиозных норм: их влияние в рамках всего процесса развития позитивно, «несмотря на то, что они склонны к вещам будничным, а иногда даже очень нечистым»*. И поэтому в ходе исторического процесса, участниками которого мы являемся, еще проявится святое «и в свободной поэзии, откуда выйдет побуждение к раскаянию, и в светской литературе».

8.4 В словах рава Кука о том, что «из свободной поэзии и светской литературы еще выйдет побуждение к раскаянию», содержится указание на то предназначение, которое, по его мнению, отведено науке и искусству во всеобщей действительности. А именно их ценность в том, что они могут способствовать очищению души человека. Ведь, как уже было сказано, они есть проявления творческой силы человеческого духа, а поэтому приближают общий процесс одухотворения мира. И так как именно дух человека выражает себя в научном творчестве, философии и искусстве, то ясно, что в этом аспекте они подготавливают основу для освящения самой реальности. Поэтому художественное творчество, «литература, ее изобразительность и скульптурность, приводит в действие все естественные духовные понятия в глубине души человеческой. И пока самый последний набросок, что хранится в глубине души, не будет раскрыт и явен, на искусство возложена задача выявить его».

8.5 Следует отметить, что данное высказывание Рава было несколько «подредактировано» со стороны издателей его работ, ибо первоначально там была не «литература, ее изобразительность и скульптурность», а «литература, изобразительное [искусство] и скульптура», т. е. этот отрывок включал также живопись и скульптуру. Изменение, сделанное в печатной версии, было призвано несколько замаскировать это [из опасения, что читатель сделает слишком далеко идущие выводы], как будто у рава Кука имелись в виду только литература и «изобразительность и скульптурность» литературных форм. Впрочем, и сам рав Кук в своем знаменитом письме по поводу учреждения в Иерусалиме школы искусств «Бецалель» выражал глубокие опасения по поводу сползания к идолопоклонству, которое скрывается в культе изобразительной красоты. Он считал необходимым выдвинуть требование, чтобы в рамках учебы в «Бецалель» строго соблюдались галахические запреты в отношении проблем идолопоклонства при изготовлении статуй и портретов, и даже дал несколько указаний по существу*.

Конечно, рав Кук не поддерживал лозунг «искусство ради искусства» [т.е. он не считал искусство самоценным], но он также не впадал в противоположную крайность чисто утилитарного прагматического подхода к искусству, который можно найти во многих традициях, а не только в еврейской.

(Ярким примером чисто прагматического и духовно-нейтрального отношения к параметру красоты и художественного творчества является, например, учение Спинозы, который пишет: «Прилично мудрому, чтобы он в меру получал удовольствие и услаждал себя самого едой и питьем, ароматами и видом свежих цветов, украшениями, музыкой и физическими упражнениями, театром и иными вещами подобного рода, в которых человек может отыскать пользу для себя безо всякого ущерба для другого. Ибо действительно, тело человека собрано из определенного количества деталей различной природы, и все они нуждаются в разнообразных видах питания, чтобы и тело и душа были развитыми в меру, соответствующую каждому элементу, как это вытекает из его природы» («Учение о мерах» 4:45). И это все, что Спинозе было сказать о ценности изобразительных искусств!)

В этом вопросе рав Кук совсем не был столь же односторонним и склонялся придать большую духовную важность эстетическому творчеству. Он отмечал, что «все ощущения красоты хороши… так как это великое чувство сотворено в человеке неслучайно», и что ценность сферы эстетики положительна, ибо «чувство красоты открывает и увеличивает лучшие духовные силы в человеке», т.е. эстетика есть важнейший инструмент развития духовности. [Таким образом, его подход к искусству демонстрировал не утилитарность, а восприятие искусства как интегральной и необходимой компоненты духовного продвижения мироздания.]

8.6 В сферах будничного (в рамках их внешних проявлений, поскольку они носят характер изолированного рассмотрения различных сторон действительности) не содержится святости. Однако при внутреннем целостном взгляде мы можем ухватить и различить скрытый смысл, содержащийся в будничном духе, ибо он находит свое выражение через «свет и силу высшей культуры, запрятанной в душе человечества и взятой от основ сотворенного Всевышним, наполняющего миры». При таком широком взгляде то чувство красоты, которое проявляется в «музыкальной и лирической возвышенности», воспринимается не только как выражение конкретной душевной способности человека, создающей самостоятельную эстетическую сферу, – но это чувство красоты есть проявление «закона, открывающегося в душе человека в качестве искры великого света целостного бытия».

Подобная идея фигурирует и у некоторых философов романтической эпохи; там также сфера эстетики не существует сама по себе, а является откровением Божественной силы, «великого света», пронизывающего всю природу. Посредством творчества, раскрывающего красоту, можно увидеть «поэтическую, музыкальную ценность всего сущего в его возвышенной уникальности. Это показывает, что реальность есть проявление Божественности».

8.7 Лишь с такой метафизической точки зрения, когда художник предстает проявлением «искры целостного бытия», можно увидеть святое в творческих достижениях будничного духа, потому что при этом они воспринимаются не как произведения только лишь духа человека, но как часть проявления космической творящей силы, бесконечной и святой. Человеческое творчество во всех областях черпает свой нравственный ценностный смысл из морально-этического характера этого космического устремления; а оно является «моральным» в том смысле, что действует на основе стремления к высшему добру. Эта страсть составляет «более высокую истинность жизни, дающую песнь поющим», и ее святость оправдывает ту полную свободу, которую рав Кук требует для творческого процесса: «мы не должны быть окованы общественными путами, которые подавляют свободный высший дух». Нужно дать свободу стремлению к творчеству, «и пропорционально свободе возрастет святость, и в такой же мере возвысится жизнь».

Разумеется, вся эта свобода должна иметь ценностно-этический, а не только эстетический статус, и нельзя допустить, чтобы эта свобода противоречила заповедям Торы и моральным принципам. В подходе рава Кука всегда сохраняется приоритет морали: «при том что красота — это неотъемлемая часть бытия, вписанная в законы реальности, она — ничто по сравнению с великолепием нравственности».

8.8 Стержнем развития и совершенствования человеческой культуры, даже в ее светско-будничных проявлениях, является стремление реализовывать добро, быть и стать, насколько это возможно, лучше (включая в это «лучше» также и удачность, эффективность, большую совершенность, в том числе в области науки и технологии). Это стремление «стать еще лучше» не было бы возможным, как считает рав Кук, если бы внутри него не действовал, явно или скрыто, идеал полного совершенства, который и есть святость. Даже если это будничное стремление рассматривает самое себя как нейтральное с точки зрения нравственных ценностей, все равно внутри него тоже действует «Божественная сила жизни, которая проникает через все бытие и витает над ним… для того, чтобы вести его подлинной и вечной дорогой исправления, улучшения и возвышения». Поэтому в будничном духе содержится внутренняя готовность к восприятию влияния святости этого Божественного желания, он как бы откликается на «Божественное стремление возвысить все, весь мир, все бытие, все души, все чувства» [и потому даже и светско-будничное развитие есть добро]. И хотя оно и не достигает святости, но оно движется внутренней силой святости и способствует, в дальнейшем, ее проявлению.

8.9 Эта «готовность» будничного духа продвинуться к святости через раскрытие в себе Божественного стремления проявляется прежде всего в этической области, которая, как уже говорилось, обладает ценностным смыслом даже в своем светском проявлении. Этим этика отличается от науки, стоящей вне морали, и от искусства, возносящего себя выше морали и выше понятий о добре и зле. Таким образом, можно рассматривать этику как место встречи светско-будничного и святого – встречи, происходящей внутри будничной реальности как таковой.

При этом возникает вопрос: обладает ли, с точки зрения религии, светско-будничная этика особым статусом в мире человеческого духа, или же она ничем не выделена среди остальных сфер светско-будничного духа? Это знаменитая проблема в феноменологии религии и теологии монотеистических религий. Обычно ее формулируют как «вопрос взаимоотношения религии и [светско-будничной] морали», «вопрос соотношения религии и этики»; однако в глубине своей она касается вообще системы отношений между святым и будничным.

8.10 В обсуждении этого вопроса рав Кук, следуя обычно принятой в данной проблеме схеме, различает прежде всего между двумя проявлениями светско-будничной этики: «естественной моралью» и «абсолютной моралью». В состоянии, называемом «естественным», реальность выступает как вне-этическая: «Природа не знает морали и справедливости, она стремится не к ним, а только лишь к реализации своих устремлений: строить и разрушать, губить и взращивать. Также и естественная природа человека ничего не знает, кроме как реализации ее собственных устремлений». Однако человек не остается в этом природном до-этическом состоянии, и в процессе своего раскрытия он создает для себя «естественную мораль». Естественная мораль существует в рамках выгоды и прагматизма, и основы ее – в разумном соотношении удовлетворения потребностей индивида и «общественного интереса».

Однако, говорит рав Кук, «естественная мораль суха», и ее не хватает даже для решения тех самых «прагматических» проблем, которые она перед собой ставит; у нее нет постоянного и устойчивого фундамента, она весьма относительна, ее именем можно легализовать весьма и весьма дурные поступки. «Разве может слабый человек противостоять произволу своего сердца и найти правильную дорогу? – Он не сможет устоять, даже если его заблуждения ведут к смерти и злодейству!» «Общественный интерес», не содержащий в себе духа святости, способен зачастую превратиться даже в ужас, привести к катастрофе и злодейству; и Рав приводит множество примеров таких опасностей, таящихся в светском национализме и патриотизме.

8.11 Однако сущность этических устремлений человека отнюдь не исчерпывается уровнем «естественной прагматической» морали, истоки которой находятся во внешних условиях и потребностях, ибо если бы это было так, человечество никогда не смогло бы духовно и морально продвигаться. И кроме этой прагматической схемы, в душе человека заложен и иной, более глубокий, внутренний источник этики, а именно: «естественная мораль, связанная с природной честностью человека». Из этой нравственной основы любви к честности и справедливости, которая и есть «внутреннее Божественное начало», развивается «высшая человеческая этика».

При этом может случиться и так, что именно из нее порой приходит сопротивление религии, когда эта религия [ввиду тех или иных ошибок ее представителей или сторонников] ведет к таким поступкам, которые «совершенно противоречат идеальной морали». Вследствие этого столкновения естественного нравственного чувства и отрицательных проявлений религии, «высокая и развитая человеческая культура оказывается вынужденной, из-за своей честной природы, отделять понятие «мораль» от понятия «религия», т.е. разделять религию и нравственность.

8.12 Так формируется в рамках общей культуры светская этика, которая в лучших своих проявлениях есть «надежная основа для доброго культурного сознания, коренящегося в глубине природы человека». Т.е. эта этика уже не сводится к морали прагматических и установленных обществом правил, но она выражает некую ценность сверхприродной данности. Эта этика продолжает относиться к сфере светско-будничного, так как она еще не укоренена в рамки абсолютных ценностей, и из-за этого в ней нет ясной и открытой связи со святостью. При этом у нравственной внутренней природы есть мощь, и эта нравственная природа будет отталкивать человека от любой такой установки в морали и религии, которая была бы склонна «ограничивать свет и добро, содержащиеся в его душе, которые находятся выше морали и религии в обычном понимании этих терминов».

Прагматическая общественно светская этика (а также и этика религиозная, когда она действует в общественно-принятой моральной сфере) всего лишь «призвана остановить зло и дикость, заключенные в личности человека», в то время как скрытые в его душе более глубокие моральные порывы, которые хотят вырваться из этих внешних ограничений, стремятся к нравственности, вытекающей из внутренней свободы; и эти порывы порой выступают даже как анархические, направленные против социально установленного порядка.

8.13 В отличие от естественной, прагматической этики, эта моральная страсть (берущая начало в природной честности человека) стремится выйти за рамки нравственности в обычном понимании, устремляясь к абсолютному нравственно-ценностному измерению. Эта этика не удовлетворяется утилитарной и общественной ролью, а ищет моральный закон, который будет не только прагматическим средством, но явится самостоятельной целью и ценностью сам по себе. Так она продвигается к самому высокому уровню, достижимому для светской морали, на котором уже просматриваются проблески основания святости, действующей изнутри, в глубине ее.

Человеческий дух открывает в самом себе «дух абсолютной морали, сверкающий в “обобщенной душе” человечества, раскрывающийся иногда в форме потрясающих видений, но при этом его источник остается скрытым». Иными словами, человек все еще не рассматривает эту абсолютную нравственность и этику как исходящие из Божественного источника. По мнению рава Кука, «здесь имеет место “сокрытие источника”, поскольку в такой ситуации абсолютная основа нравственности и этики приходит к человечеству в запутанной форме». За этим ощущением нравственного абсолютного долга, проявляющегося в душе отдельного человека, и за абсолютным требованием справедливости в обществе и в истории скрывается сила святости.

8.14 Очевидным признаком этого [т.е. того, что глубоко внутренним источником жажды нравственности является святость] служит появление в сознании человека (еще прежде чем человек ясно осознает истинный источник внутренней этики) ощущения того, что нравственная цель не ограничивается только сферой прагматического устройства общественной жизни, и что сама общественная мораль должна опираться на абсолютные ценности, реализация которых важна сама по себе, а не согласно приносимой ими прагматической пользе. «Когда нас спрашивают, в чем смысл общественной жизни, мы не находим ответа в ней самой. Мы должны подняться в пределы духовности, проникнуться стремлением к миру, стоящему выше, открывающему нашему сознанию лишь малую толику своего света; и уже из этого далее мы понимаем, что человеческое устремление никоим образом не может быть полностью погружено только в эту единственную [прагматическую] жизнь. Более того, мы понимаем, что если социальная жизнь перестанет черпать свои жизненные соки из мира высшего, придающего ей смысл, то чрезвычайно упадет сама жизненная ценность этого социального существования, и откроются в ней гигантские погрешности и недостатки, вплоть до ее полного падения».

8.15 При этом на высшем этапе своего раскрытия светско-будничная этика пытается отыскать свой абсолютный, ничем не обусловленный источник, но будучи сугубо гуманистической (т.е. ставя в центр мира исключительно человека), она ищет его не в Боге, а в человеческой разумности. Тем не менее она уже все-таки признает, что существует нравственно-ценностное измерение, стоящее выше собственно морального деяния, и она знает, что «нравственность не сосредоточена только в поступках, хороших в общественном понимании; она прежде всего есть внутреннее свойство души тянуться к добру, добру абсолютному, быть самому этим добром и прилепиться к добру».

Такая, основанная на моральном абсолюте, светско-будничная этика не готова, как сказано выше, признать, что эта внутренняя сущность, наполняющая мораль жизнью, есть дух святости. И хотя Кант, этическое учение которого представляет данную концепцию этики лучше, чем работы любого другого философа, и называл нравственное стремление «святым порывом», он не имел в виду этику святого в том понимании, в котором говорит о ней рав Кук; так как этическое учение Канта хотя и декларирует в качестве источника нравственного долга категорический императив (т.е. абсолют), но оно привязывает этот абсолют только к человеческому разуму.

И мы уже говорили, что, по мнению рава Кука, такой подход к обоснованию морали является игнорированием истинного источника стремления к нравственному абсолюту, без которого у этого стремления не может быть реального влияния на практику, потому что в таком случае у него не будет достаточной мощи для того, чтобы быть устойчивым, чтобы противостоять иррациональным силам в душе человека. Светская этика недостаточно глубока, она не проникает в глубины души. Несмотря на то, что она ведет человека в позитивном направлении и тянет его к добру, когда он признает истину и правоту, заключенные в доводах рассудка, — в этой ориентации нет достаточно надежной устойчивости против всевозможных вожделений, когда они пробуждаются во всей своей мощи. Тем более что в распоряжении этой ослабленной морали нет средств, подобных традиционно-религиозным, которые подходили бы для воспитания, как следующего поколения, так и всего общества и человечества.

8.16 Таким образом, кантианская «абсолютная» гуманистическая мораль признает существование «абсолютной» (т.е. ничем прагматически не обусловленной в общественной жизни и не зависящей от утилитарных потребностей) нравственной ценности. Однако эта нравственная ценность человечески-«самостоятельна», автономна, она не основывается на высшей силе (т.е. на Боге). При всем том стоит отметить, что сам Кант (в рукописях, оставшихся после его смерти) говорит о категорическом императиве и о нравственном абсолютном приказе как о «голосе Бога», имманентном этическому сознанию, и этим свидетельствует (в рамках своего подхода и терминологии) о Боге как о «Субъекте, возлагающем долженствование вовне Его самого», т. е. как о вне-человеческом источнике этики.

Мы не будем вступать здесь в существующий среди исследователей спор о значении и ценности этого момента развития в мировоззрении Канта, а только хотели бы указать на общую внутреннюю проблему, таящуюся в этой неутилитарной этике. Вопрос состоит в том, что такое вообще «источник требования абсолютной нравственности», особенно в тех случаях, когда она противоположна пользе, когда она противоречит утилитарным целям? Ведь иногда человек вынужден во имя исполнения абсолютного морального приказа даже принести в жертву свою жизнь [т.е. здесь мораль прямо противоречит не только прагматичности, но и чувству самосохранения]! Способна ли только лишь опора на разум продвинуть человека к исполнению такого абсолютного нравственного требования?

8.17 Конечно, рав Кук не был знаком с посмертным наследием Канта, но и он утверждал, что в требовании «абсолютной морали» содержится осознание Божественности, хотя там оно и не выражено явно. Ведь уже то, что человек признает абсолютные нравственные ценности, неизбежно вынуждает его подняться на трансцендентный уровень, хотя бы в том смысле, что он выходит за рамки нашей человеческой, относительной реальности. Только из такого трансцендентного источника можно черпать силу для установления абсолютного авторитета морального приказа, и только так можно понять ту внутреннюю основу в душе человека, в силу которой человек способен подчиниться этому приказу: «Божественным голосом входит нравственность в душу человека, [и она исходит] из жизни всех миров мироздания».

8.18 Этот Голос Бога говорит с человеком из каждого нравственного проявления в мире, из каждого морального действия, и даже тогда, когда это проявление нравственности выступает в буднично-светском облачении: «свет веры святости светит из каждого “исправления” (тикун) культуры и норм поведения, из всего хорошего, что есть в мире, во всех временах и во всех творениях, во всех языках, во всех склонностях, во всех мирах, во всех душах». Однако, как уже было сказано, буднично-светская гуманистическая этика, оставаясь автономной, не может прочно обосновать свое абсолютное требование нравственности. До тех пор, пока она не распознает Голос, зовущий изнутри души человека, и пока Божественный источник этого Голоса не будет ясно воспринят сознанием, до этих пор не исчезнет эта отчужденность между буднично-светской этикой и ее внутренней сущностью.

Авторитет «абсолютной этики» (так называет рав Кук эту «этику разума») непременно должен опираться на сущность, обладающую абсолютной ценностью. Однако сущность человека не абсолютна, и поэтому «мораль не устоит без источника, а источник этот обязательно должен быть бесконечным Божественным светом… и если мораль, обосновавшаяся в сердце человека, не будет брать начало из Божественного источника,  то она будет уменьшаться и увядать»*.

8.19 Не только самотрансценденция (т.е. самостоятельный выход человека из рамок личного интереса), которая свойственна каждому моральному поступку, состоит в преодолении эгоистических частных интересов одного ради общей пользы, ради народа, ради общества, ради человечества, но по сути и ее цель состоит в том, чтобы преодолеть узость (цимцум) всей существующей реальности. Самотрансценденция выражается в ощущении того, что «невозможно оставаться в этом ужасно узко-сжатом состоянии, в котором сейчас находится мир». В этом этическая самотрансценденция подобна святости, которая по природе своей всегда «стремится открыть дверь тайника света и наполнить этим живительным светом все мироздание», тем самым наделив его ценностным статусом.

Согласно такому онтологическому подходу к святости [и к ее связи с моралью, ведь и святость, и мораль обе стремятся преодолеть узость мироздания] этичные моральные взаимоотношения существуют не только между людьми, но, как мы видели выше (см. главу 6), «существует сильнейшая связь между духом человека, возвышающимся в своих нравственных качествах, и общим бытием». Это и есть мораль святости в ее полном понимании, объединяющая космические и нравственные законы: «Нравственность — это заветная мечта бытия, и в то же время она является его неотъемлемой составляющей». Голос Всевышнего, проявляющийся в ощущении нравственного долга и в ощущении приказов человеческой совести, есть истинный отклик в душе человека космической жажды сближения с Творцом: «В глубинах человеческой души Голос Бога непрерывно зовет. Беспорядочность жизни может смутить душу, вплоть до того, что она в большинстве периодов своей жизни не услышит этот зовущий Голос; но ей ни в коем случае не удастся выкорчевать основу, корень, суть зова [этого Голоса], ибо он есть истинный стержень человеческой жизни, это голос естественной духовной жажды сближения с Богом» *.

Примечания (нахождение сносок в текте см. по файлу PDF или бумажному изданию)

* Концепция «сосудов восприятия Божественного света» является одной из базовых концепций Каббалы. Рав Кук, таким образом, говорит здесь о том, что «дерзость начала мессианского процесса» (хуцпа иквета де-Мешиха), включая отход активистов сионистского движения от Торы, – являлась необходимой для того, чтобы наши «сосуды» исправились, обновились и смогли в дальнейшем воспринимать Божественный свет на более высоком уровне. Полный перевод этого отрывка и комментарий к нему см. в разделе D-1 данного сборника, §107-108.

* Перевод этого отрывка полностью и комментарии к нему см. ниже в разделе D-1, §190

* Перевод этого отрывка полностью и комментарии к нему см. ниже в разделе D-1, §126.

* См. перевод этого отрывка и комментарий к нему в разделе D-1, §111.

* Послание р.Кука обществу «Бецалель» см. в разделе D данного сборника.

* Полный перевод этого отрывка см. ниже, раздел D-1, §133, а также в разделе Е, статья Э.Зусмана.

* В современной психологии точка зрения, очень близкая к данной, представлена в работах крупнейшего психолога XX века Виктора Франкла. См., например, анализ сущности совести в его работе «Бессознательный Бог»  – «Психоанализ и религия».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *