ГЛАВА E-1. Эзра Зусман. Галаха, поэзия и природная нравственность человека в учении рава А.-И. Кука

(сочетание приверженности традиции с важностью спонтанного этического чувства)

Перевод – Ф. Гурфинкель, журнал «Менора»

Эзра Зусман (1900 – 1976) был известным израильским поэтом, критиком, очеркистом и переводчиком. Многие годы он редактировал литературное приложение к газете «Давар» – изданию израильских социалистов. Он шел с рабочим и социалистическим движением Израиля, а потом отдалился от него. Данная заметка — одна из последних вещей, написанных Э. Зусманом, и она характерна не только для него самого, но как бы символизирует путь целого поколения, в начале которого — неприятие и отчужденность, вплоть до нежелания встречаться с равом Куком, а в конце — неизгладимое впечатление от поздней встречи с его трудами.

У мудрецов Талмуда мы находим следующее высказывание о характере молитвы: рабби Шимон говорил: «Когда ты молишься, не делай молитвы твоей неизменной [т.е. рутинной], но да будет она мольбою к Господу [т.е. остро переживаемым непосредственным обращением к Богу] как сказано (Йоэль 2:13): “Он благ и милосерден, долготерпелив и многомилостив, и сожалеет о бедствии”; и не будь нечестивым перед самим собой» (Авот, гл. III) [иными словами, застойность противопоказана религии].

Имя рава А.-И. Кука, благословенна память его, упоминается довольно часто при обсуждении чисто религиозных проблем – например, как классический образец школы милости и послабления в галахических постановлениях. Но совсем немногие упоминают его как поэта, одного из величайших религиозных поэтов Израиля эпохи «Возвращения из рассеяния». Я сам познакомился с раввином-поэтом весьма поздно. И не отозвался в свое время на приглашение приятеля побывать у него в гостях. Всегда я казался себе неподготовленным.

До книг рава Кука я добирался долго и длинной дорогой. Как будто кто-то намеренно мешал мне, назло удлиняя путь и сбивая с прямой дороги на окольную. Я уж и в суеверие ударился. Лишь позднее все устроилось, и я жалею об опоздании. Не знаю, что изменило бы в моей жизни своевременное знакомство. Но сегодня богаче и доступнее стал для меня иудаизм по прочтении теологических и поэтических книг рава Кука. Его религиозная поэтическая мысль достигает подчас таких вершин, на которые ступали немногие и откуда просматривается вся горная цепь; но и с вершины чувствуется глубокая и пробуждающая бездна; и он, словно с высшей радостью, дышит ими обеими. И самыми темными глубинами, и вознесенными к прозрачному воздуху возвышенностями, к которым он ведет и сомневающихся, и скептиков, забытых Богом. Иногда, с отдыхом и привалами, он подводит их к высотам, затрудняющим дыхание; и он, мудрый, ведает это: подышали вершинами – теперь спустимся в долину, сойдем к более спокойной, более привычной местности. Человек способен на такой взлет души и духа. Способен на возвышение, на полное высвобождение, на приверженность Богу, и это не только через Галаху учености, но и силой обновленного созидания, силой задействования души и личности. Но великому в Галахе соответствует и великое в Агаде. Те дали, которые он восставляет перед собой, чтобы объять их крайности, вызывают изумление.

Он живет освященными символами и уподоблениями, древним идиоматическим учением тайн, но его язык — это новое творение, наделяющее его впечатления особыми, еще не употребленными, его собственными оборотами речи. То же и его синтаксис. Грешит он подчас против общепринятого грамматического синтаксиса, и попади его рукописи к придирчивому грамотею-редактору, тот бы наверняка изрядно попотел, чтобы «причесать» их и сгладить так называемые шероховатости. Местами его предложение течет, выходит из берегов, с исполинской силой держит свой неведомый путь, смывая все дорожные знаки, глубоко вдыхает на разветвлении русл, взмывает вертикально, докатываясь до вершинной точки, откуда виден весь искусный и расчетливый путь отважного путника. Редкие знаки препинания смущенно повествуют о долготерпении и могучем дыхании идущего.

Не тщусь я открыть нового поэта, это уже сделали до меня, я только хочу засвидетельствовать, рассказать о перечувствованном мною, моим духом и плотью. И всегда удивление и привкус восхищения: мудрец, религиозный поэт, такой верящий — как он попал в нашу эпоху? Как он смог сберечь высшую чистоту, безмятежность духа и при этом служить обществу, выносить решения и приговоры Галахи, ощущать время, в которое он жил, как «родовые схватки процесса мессианского освобождения» («Итхалта ди-Геула»), и, главное для меня, — остаться тем одним, который показывает многим, чем способен быть один верящий и видящий?

А если бы он жил несколько позже? Как бы он пережил Катастрофу, не спасовала бы его поэзия, не исчезла бы вовсе? Его любовь, любовь к Богу — не замутилась бы она? Или он стал бы по ту сторону преходящего и человеческого? Но ведь он всегда возвращается к жизни, к добру, к верным пропорциям во всем, будь то материальное или духовное… А верная пропорция в духовном – это наибольшая целостность, о которой говорят слова из молитвы «Шма»: «бе-холь меодеха» – «всем своим существом»… Но сколь велико наше удивление при чтении таких рациональных слов в час, когда понадобились они поэту – человеку Галахи и человеку Агады одновременно!

В предисловии к его книге «Огни святости» мы читаем: «Самое лучшее, чтобы усвоил человек простую естественную нравственность во всей ее широте, глубине и приверженности к Богу и заповедям, и сердцевинную чистоту простой веры со всеми ее свойствами по охвату и по глубине, и на этих двух качествах построил бы все верховные достоинства своего духа». И сразу же после этого – уверенно, решительно и отважно, с ощущением правоты и истины – его высказывание по поводу схоластиков догмы слепого и глухого ригоризма: «Нельзя, чтобы Богобоязненность вытесняла природную, естественную нравственность человека, потому что тогда это уже не чистая Богобоязненность. Признак чистой Богобоязненности – это когда природная нравственность, заложенная в самой природе человека, восходит и поднимается на более высокие ступени, чем без нее. Но если человек полагает, что “естественная нравственность” есть нежелательное свойство [т.е. такая ситуация, когда “Богобоязненность подавляет естественную нравственность”, и человек начинает этой нравственностью пренебрегать], то такая Богобоязненность является ложной и негодной».

Итак, даже для великого в Богобоязненности, гения Галахи – существует неверная, негодная Богобоязненность. У кого-нибудь другого эти слова отдавали бы ересью, неверием, почти отрицанием Бога. Однако рав Кук говорит нам здесь, что есть более возвышенный, более определяющий критерий, чем Богобоязненность как самоцель, ради почитания Бога; и этот критерий — природная, естественная нравственность, вложенная в человека. И если эта естественная нравственность приходит в столкновение с Богобоязненностью – то у нравственности есть право такую Богобоязненность отвергнуть.

То положительное, что есть в этом неприятии, – это преимущество простой естественной нравственности, необходимой для высших степеней духа. Здесь провозглашен дерзкий в своей естественности принцип, принцип естественной природной нравственности. И ведь знает мудрец, что природа сама по себе, без человека – лишена нравственности. Но в человеке природная нравственность существует, и к ней-то и обращается рав Кук. Дело природы — весомо оно в этом учении, и нельзя отделять его от всеобщей, всеобъединяющей и всеосвящающей воли. Конечно, природа сама по себе лишена морали, и привнести в нее мораль может только человек. Однако есть в природе великие скрытые и глубокие силы, и человек не должен «воевать с ними» – но, наоборот, ему следует обустраиваться в них, воздвигаться из них, если только он сможет изучить их и возвеличиться, и освятиться в них: «Мы должны воспринять у природы ее силу, ее крепость, ее точный порядок, ее постоянство и рвение, ее сдержанность и незыблемость позиций, открывающиеся в ее явлениях; но при этом нам следует освободиться от свойственных природе слепоты, дикости, подчиненности фактам, от ее определенности и отсутствия у нее высших ценностей. И вот тогда мы проходим достойно, вступаем на угодья Земли, наследуем неразмежеванные наделы, облачаемся в мощь и величие и радуемся будущему дню».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *